«Задался целью всё это спасти»: фотохудожник месяцами жил на горе Афон и сохранил редчайшие снимки

О каждом снимке он может рассказывать часами. Самые древние мощи в мире. Монастырь Святого Павла, где хранятся дары волхвов. Исторические моменты, утраченные реликвии и редкие святыни, которые не покажут на экскурсиях. Фотохудожник Костас Асимис привез в Челябинск без преувеличения уникальную выставку «Наш Афон». Здесь документальные свидетельства целой эпохи переплетаются с красивыми легендами, а глядя на некоторые кадры, сложно поверить, что это не фотомонтаж.

До конца июля южноуральцы могут погрузиться в удивительный мир жизни горы Афон. Как удалось сохранить бесценные архивы и почему далекий от религии советский фотограф вдруг оказался в священном месте и месяцами жил среди монахов-послушников? Рассказывает сам автор экспозиции.

— С чего началось увлечение фотографией?

— Фотографией я занимаюсь с двенадцати лет. У меня в Ташкенте был сосед, у которого в кладовке то и дело зажигалась какая-то красная лампочка. И мне было так интересно, что он там делает, зачем именно красный свет? Лез к нему, он долго меня отгонял, и в какой-то момент запустил. И когда я увидел, как он что-то положил в увеличитель — это я потом уже узнал название, — посветил на что-то непонятное, потом опустил бумагу в воду и появилось изображение, для меня это была магия! Всё — я заболел. Первый фотоаппарат «Смена 6» у меня до сих пор сохранился в рабочем состоянии.

— Как оказались на Афоне?

— Был у меня друг, тоже родился в Ташкенте, работал в государственной больнице в Салониках. И однажды туда обратились монахи, а языка не знали. Он говорит по-русски, так что смог помочь, а после пару раз съездил к ним на Афон. Я в то время помогал ему в больнице, фотографировал все самые сложные операции, товарищ потом показывал их своим студентам. И он пригласил меня с собой. Говорит, там для фотографа экзотика.

Я приехал, а там разруха полная, монахов всего шесть человек. Остался им помогать, попал к старцу Паисию Святогорцу. Помню, все монахи заходят к нему и о чем-то шепчутся. Я удивился: не знал еще, что такое исповедь. И вот он вышел ко мне, с чем, мол, пришел. Всё, говорю, в шоколаде, одна проблема только — тут запрещена фото- и видеосъемка. На что он мне ответил: «Ты выбери монастырь по душе и живи с братьями, всё управится».

Я остался, поначалу прятал фотоаппарат. Иконы и мощи раньше фотографировать не разрешалось. Но монахи сами стали подходить, просили одну, другую икону сфотографировать — для открыточки. А я — с удовольствием, так оно и пошло. Собрал по всем монастырям коллекции, это всё снято с оригинала.

— На выставке есть и старинные кадры, снятые еще до вашего рождения?

— Архив монастыря датируется с 1850 года, когда только изобрели фотографию. В то время были возможности: все новшества, которые появились в Европе и в мире, князья и цари жертвовали монастырям. Монахи снимали все события, которые происходят в их монастыре и в других. Это и Первая мировая война — вот два французских гидроплана сели перед монастырем. И Русско-Турецкая война. После выставки в Санкт-Петербурге очень много людей ко мне подходили и показывали: «Это наш прадедушка».

Так что когда мне в 1985 году впервые показали этот архив, я понял, что нужно его сохранить, довести до ума. Потому что он был разбросан, никому не нужный. Ценнейшие стеклянные амбротипы с изображениями лежали растоптанные, многое было украдено. Тогда еще далекий от религии, я задался целью всё это спасти.

Разумеется, сначала пошел изучать, как с этим стеклом обращаться, потому что я мог напортить больше, чем помочь. Три месяца учился в Афинах. На снимках сохранилась та первая фотолаборатория, сейчас я построил новое каменное здание, там самое современное оборудование.

Часть негативов я отсканировал. Было разбитое стекло, обшарпанное, а после реставрации получается четкая фотография. И сейчас каждое стеклышко завернуто в специальную бумагу, они лежат по 15 штук в коробочках, все коробочки — в ящиках из нержавеющей стали, в специальных шкафах. Следующие тысячу лет они не пропадут.

— Сколько их всего?

— У нас самый большой архив — 5 тысяч таких стекол. Но нет людей, кто бы продолжил работать над ними.

— А есть ли на этих архивных кадрах что-то такое, чего на Афоне уже нет, что исчезло?

— Есть, и очень много. Рукописи, старинные книги. Люди… Раньше на Афоне было 2500 монахов. На фотографиях видно, что на каждом послушании братья делали всё сами. Работали в полях, в литейном цехе отливали чугунные детали, делали гвозди, замки.

У меня есть фотографии пожаров, когда вся гора горела. Был случай, когда восстанавливали храм, но сначала перед реставрацией построили душевые и туалеты. И вот пожар дошел до этого места, перепрыгивает и ударяет прямо по постройкам. Нечего, мол, туалеты делать, сначала храм стройте.

— Вы были неверующим, когда попали на Афон. Как менялось отношение к религии?

— Поначалу меня держал там только архив. И если бы мне тогда старец Паисий сказал: «Читай это, зубри то», я бы этого никогда не сделал. Человек должен сам прийти, сам понять. И вот он меня потихонечку доводил до чего-то, я начал понимать, о чем говорят на службе. Но я не стал монахом, я не достоин этого.

— Какие они, афонцы?

— Молчаливые. Есть такое правило в монастыре: ни один монах не имеет права с паломниками контактировать. Есть человек, который занимается этим, это его послушание. Он может человека встретить, провести экскурсию. Монах же пройдет мимо тебя, вот так голову согнет и пролетит. Ты можешь кричать: «Батюшка, батюшка!», а он тебя не слышит.

— Как определяют, у кого какое послушание?

— Каждый год идет собор: ты сейчас будешь в огороде, а ты на его место поваром. Я в этом году был поваром. Хоть ты ничего не знаешь, но должен пройти через это, научиться. На Афоне вообще считается, что повар должен быть плохим, чтобы монах во время службы не думал о вкусной трапезе (улыбается).

— За годы жизни там наверняка многое повидали и услышали?

— Вот, например, есть запись в монастыре. Монах попросил благословения сходить к старцу в другой монастырь. Идет по тропе, которую знал много лет, и вдруг — поляна, красивые цветы, под деревом сидит какой-то батюшка. Он удивляется: «Как это? Я же здесь столько раз ходил, этого не видел». Разговорились, тот пригласил к себе чаю попить. Посидели, монах говорит: «Батюшка, ты меня прости, но мне пора, вернусь в монастырь». Приходит в свою келью — ключ не подходит. Стучится, выходит другой монах, вызвали игумена, а тот говорит: «Откуда ты здесь взялся? Ты 36 лет тому назад пропал!»

А вот на фото быт отшельников. Это монахи, которые уходят из монастырей. Однажды мы нашли пещеру, в ней жил кто-то, держал обет молчания. Услышал, что мы идем, и сбежал. Спал он на куске пенопласта. Мы добрые, решили человеку помочь, купили ему кровать-раскладушку с сеточкой, чтобы летучие мыши на него не садились. Всё установили, оставили ему рюкзак с продуктами и ушли. Обошли окрестности, спускаемся вниз, садимся в лодку, видим — кровать наша плывет. Передал нам потом, что пришел сюда не на кровати спать. Как говорится, со своим уставом в чужой монастырь…

— Что любите снимать больше всего?

— Я люблю ночь. Как полнолуние — сразу бегаю по крышам, снимаю. Вот красная полоса в небе — это самолет. Мы же обычно видим, как он летит и мигает. А вот когда диафрагма открыта, то всё, что во время съемки движется, становится полосой. Таким же образом можно показать движение звезд.

А когда мне говорят, какая фотография тебе больше нравится, какая любимая, как я могу выбрать? Я могу о каждой фотографии и о каждом человеке рассказать какую-то историю. Кто-то скажет: «А зачем так много?» А я люблю это место, люблю этих людей и могу днями рассказывать про них. Я уже 43 года с ними.

Увидеть фотопроект «Наш Афон» можно в Выставочном зале Союза художников по адресу Цвиллинга, 34 по 30 июля.