Археолог снялась для фотовыставки о борьбе с раком

В пермском медицинском центре «Философия красоты и здоровья» почти месяц работала фотовыставка с историями женщин, переживших онкологические заболевания. Организаторы представили 15 фотографий жительниц Прикамья разных профессий и судеб, столкнувшихся со страшным диагнозом, но вышедших в ремиссию. Выставка в клинике называлась «Химия была, но мы расстались». «Здесь 15 лиц. 15 судеб. 15 историй женщин, которые не просто столкнулись с диагнозом, а прошли через него с достоинством и силой, — написали в соцсетях создатели проекта. — Археолог, массажист, художник, диспетчер МЧС — они остались собой. Мамами, дочерьми, женами. Женщинами, которые смотрят на мир с уверенностью, а на себя — с любовью». Выставка проработала почти месяц — до 22 января этого года. В инициативе поучаствовала 22-летний пермский археолог Елена Балакирева — 59.RU поговорили с девушкой о нелегком пути к выздоровлению, депрессии и проблемах с ощущением себя в обществе после онкологии, увлечении археологией и нынешнем ее восприятии болезни. «Сработало лечение и невероятные усилия вообще всех» Рядом с фотографией каждой участницы проекта «Химия была, но мы расстались» разместили яркую цитату из разговора с ней. «У меня была депрессия и годы психотерапии, а потом — заветные 10 лет ремиссии и справка о том, что мне всё можно, — говорится в цитате Елены Балакиревой. — И я серьезно говорю о справке: без нее мне нельзя было даже поступать в вуз после школы. Так что онколог выписал мне справку о том, что я могу получать образование, менять место жительства, работать и вообще жить свою лучшую жизнь. Это ощущалось так, будто с меня сняли кандалы, о которых я даже не догадывалась». В беседе с 59.RU девушка вспоминает, что страшный диагноз — острый лимфобластный лейкоз — ей поставили в четыре года, после ее дня рождения. В день праздника девочка почувствовала ужасную боль в животе и начала плакать. Дальше приехала скорая, увезла ее, и врачи прооперировали аппендицит. Потом была череда плохих анализов, и маленькую Лену никак не могли выписать из больницы, а спустя пару недель поставили страшный диагноз — острый лимфобластный лейкоз. Острый лимфобластный лейкоз — это агрессивный рак крови и костного мозга. При этом заболевании белые кровяные клетки (лимфобласты) бесконтрольно размножаются, вытесняя здоровые клетки, что приводит к анемии, инфекциям и кровотечениям. Тогда маленькая Лена толком не успела заметить, как попала в палату Пермского онкоцентра к другим детям — здесь ей суждено было провести четыре года. Последовало долгое лечение под строгим наблюдением врачей. — Были вещи, которые я терпеть не могла, — химиотерапия и люмбальная пункция (процедура, при которой игла вводится в поясничную область спины для взятия спинномозговой жидкости на выявление раковых клеток. — Прим. ред.). Пункцию мы еще называли «лимончик», потому что ее проводили в процедурной или операционной, где в процессе процедуры сильно, химозно пахло лимоном, — рассказывает Елена. — В моей палате лежала девочка Катя, она была на пять лет старше. Мы очень любили играть вместе. Сначала у Кати ампутировали часть ноги, а потом полностью всю ногу, но она всегда веселилась вместе с остальными. Всё о раке и профилактике онкозаболеваний — в специальном проекте 74.RU «Онколикбез». Елена помнит, что во время активной стадии болезни ее мучили перепады настроения. Иногда от них страдали и родные. — Однажды, когда мне было пять лет, как обычно, меня пришел навестить дедушка. А дедушку я очень любила, называла его любимым дедулечкой и всегда нетерпеливо ждала его прихода, — говорит девушка. — И вот в тот день он пришел, а я сказала ему: «Ну и че ты пришел, козел старый?» Дедушка вспоминал потом, что просто впал в шок, развернулся и вышел. А это были скачки эмоций, которые я тогда не в силах была как-то отрегулировать. Елена вспоминает, что за время активной стадии рака дети обычно худели, а она набрала вес и «была пышечкой». При этом у нее тогда даже не было мысли, что она когда-нибудь доживет до взрослого возраста. Долгие дни лечения скрашивала компания других детей и врачи онкоцентра, — по словам девушки, они были очень чуткими к пациентам. — Наша пермская онкология на самом деле невероятная! Это не врачи, это боги, — делится в разговоре с 59.RU пермячка. — То, с какой заботой, вниманием, усилием они относятся к каждому ребенку, знают всех детей по именам, знают родителей и запоминают всё, что дети рассказывали и рассказывают… После каждого курса химиотерапии мы приходили в кабинет к врачу-онкологу Татьяне Евгеньевне. А у нее стоял сундук, и мы его открывали — в нем было много-много всего: бижутерия, игрушки, краски, карандаши и раскраски. И в качестве награды за то, что мы всё это перенесли, можно было взять себе оттуда что-то одно. Елена запомнила, что однажды взяла из сундука деревянную подвеску в форме рыбки и носила ее еще несколько лет. Сейчас эта подвеска лежит дома у мамы — девушка живет отдельно от нее. — Думаю, тут сработало лечение и невероятные усилия вообще всех: меня, врачей и моей семьи и, наверное, моя вера в то, что это закончится. Я очень хотела домой, потому что у меня там росла младшая сестренка. Я думала: «Вдруг она вырастет и не будет знать, что у нее есть сестра? Нет, так не пойдет!» — объясняет 59.RU Елена. — Я очень хотела домой воспитывать сестренку, очень ждала ее рождения. Мама рассказывала, что, когда была беременна, я что-то курлыкала и говорила через животик. У меня была огромная мотивация: воспитание сестренки и нужно было поездить на переднем сиденье машины. Когда болезнь отступила, Елена научилась шить, вышивать и вязать крючком — пермячка с улыбкой называет это «базовым воспитанием благородной девицы из нулевых». — Бабушки научили меня вышивать, мама — вязать. Родители куда могли, туда меня и отдали, — говорит девушка. — Я занималась классическими танцами, ходила в музыкальную школу, на плавание и спортивное ориентирование. Все кружки на Гайве были мною освоены. По воспоминаниям пермячки, она гораздо проще переносила сложности своего диагноза, чем ее близкие, — в первую очередь, мама с папой. — Больше осознания наступило в относительно взрослом возрасте. Там уже появились депрессия и периодическое чувство «вины выжившего», — делится с 59.RU собеседница. — И когда где-то слышишь, что кто-то из старых знакомых умер, у кого-то рецидив случился, то всегда немножко напрягаешься, и это всегда странно. Я помню о своем диагнозе и своей ремиссии. Это часть моего прошлого, которое сильно меня сформировало, но не определяет полностью как личность. Из-за встречи со смертью детей пришла депрессия После наступления ремиссии Елена долго адаптировалась к «нормальной жизни». В подростковом возрасте наступил период бунта: девушка вспоминает, что постоянно кричала на родных и была «отвратительным подростком». В тот период, вспоминает наша собеседница, она ложилась спать в 5 часов утра, просыпалась в 5 часов вечера, постоянно кричала на родных, ни с кем не общалась и плакала. Она красила волосы в ярко-синий цвет, сделала пирсинг в носу и носила сережку-кастет в ухе. — И в тот период я еще хотела стать врачом! — смеется Елена. — Я не пошла в медицину, потому что подумала, что врачи мало зарабатывают, и я точно такой не буду. Для ясности: я сейчас работаю преподавателем. В какой-то момент мама Елены не выдержала и привела ее к психологу — терапия растянулась на месяцы. — Это был замечательный опыт, но первые несколько месяцев терапии давались отвратительно, — говорит Елена. — Я рыдала на каждом сеансе, было очень тяжело. Я тогда настолько себя загнала, что рыдала над первой домашкой у психолога, а она заключалась в том, что нужно каждый день писать пять причин, почему я сегодня молодец. Я думала: «В смысле, я пишу, что я молодец, потому что почистила зубы? Разве это не то, с чем должен справляться любой нормальный человек?» Депрессия стала последствием осознания собственной вероятной смерти и встречи со смертью детей, с которыми Елена в детстве проходила лечение. Но были и другие неочевидные причины. — У меня был синдром выученной беспомощности, который лишал возможности радоваться, потому что для того, чтобы радоваться, нужно что-то делать. А делать, если у тебя рак, ты ничего не можешь, и ничего нельзя: вдруг что-нибудь испортишь, сломаешь или сломаешься сам. И, как водится, он шандарахнул по мне в пубертат. И огромное спасибо моей маме, что она не дала мне дойти до края и саморазрушения, — говорит Елена. «Когда у меня что-нибудь не получается, я вспоминаю, что у меня есть справка, что мне всё можно» — Когда я вышла в ремиссию, то сначала несколько раз в год ездила к своему онкологу Ольге Васильевне на прием, — делится Елена. — После пяти лет ремиссии стала ездить раз в год. Это всегда было особенное мероприятие: я наряжалась, все родные наряжались! И это для того, чтобы раз в год приехать, увидеть и услышать: «Господи, как выросла! Красавица такая, без мамы вообще бы не узнала!» Это было такое традиционное развлечение. В детском онкоцентре Елена не была с тех пор, как перестала быть ребенком, — с 18 лет. Но все эти годы, говорит девушка, в центре работала одна и та же вахтерша. И она помнила всех пациентов в лицо: каждый раз, когда пермячка приходила к врачу, вахтерша говорила: «Леночка!» С выходом в ремиссию сложности не закончились: пока не пройдет 10 лет с момента ее наступления, онкобольным рекомендуют наблюдаться у врачей. По истечении срока ремиссия считается устойчивой, то есть наибольшая вероятность угрозы уже позади. Но на протяжении этих десяти лет действуют строгие ограничения. — Все 10 лет мне категорически нельзя было загорать, — рассказывает Елена. — Всё детство у меня были легкие кофточки, панамки, шляпы или, на худой конец, кепка. Одежда летом была легкой, но по максимуму закрытой. Поэтому после лета у меня были загорелыми только ножки, та их часть, что не под юбочкой находилась. Также нельзя было посещать места с повышенным уровнем радиации и менять климат даже на время, потому что это может стриггерить иммунную систему и спровоцировать рецидив. Я думала: «В чём проблема? Почему все мои друзья ездят на море, а я его не видела? Фу, подумаешь, дурацкая ремиссия, не так уж она и важна!» Когда я планировала, куда поступать учиться, рассматривала варианты переехать поближе к Белому морю. У нас с мамой были жесткие дебаты на тему, насколько безопасно это для меня. Когда Елена поступала в вуз, онколог, наблюдавшая ее все эти годы, выписала справку, что у нее нет ограничений для получения образования. В документе прописано, что девушка может учиться, работать и жить где хочет. — Когда у меня что-нибудь не получается или я чего-то боюсь, то всегда вспоминаю, что у меня есть эта справка, что мне всё можно. Такие справки есть у зеков и у меня, — улыбается наша собеседница. — А еще там указано, что я могу ставить прививки. Я же археолог, и меня не пускали в поля, пока я не поставлю прививки от энцефалита. А детям, особенно не в самой долгой ремиссии, не рекомендуют ставить прививки или делать это очень аккуратно, потому что «иммунка» ослаблена и это может принести большой вред. Особенно сильно это касается прививок с ослабленным вирусом, а не с «неживым». Елена добавляет, что справка о том, что ей всё можно, хранится в ее медицинской карте в университете. И вспоминает, что в детстве не думала, что доживет до взрослой жизни. Во время игр, а потом и общения с другими ребятами Елене казалось, что она не может упасть, потому что вот-вот рассыплется. Это ощущение осталось со времен лечения в онкоцентре: там врачи осторожно и бережно относились к детям, а у ребят были снижены ресурсы для полноценной жизни. — Потом ты возвращаешься в обычную жизнь и как будто должен быть счастлив оттого, что ты снова жив и здоров, но психика должна перестроиться и принять этот факт, — говорит девушка. — А ты уже привык к тому, что вот-вот развалишься, и это было тяжело. Я долго вписывалась обратно в общество и потом в пубертате ушла в отрыв. Но позже пришла к балансу. «Я считала, что я какая-то сломанная, поломанная» Однажды после ремиссии, в 2024 году, Елена побывала на реабилитационной смене лагеря «Шередарь» во Владимирской области. Это лагерь одноименного благотворительного фонда, проводящего реабилитационные программы для детей от семи лет и взрослых, переживших онкологические или другие тяжелые заболевания. — Я попала на такую смену. Это невероятный опыт, потому что у тебя есть возможность пообщаться с большим количеством людей с тем же опытом, что у тебя. И в общении оказывается, что большая часть твоих страхов не только у тебя есть и это не с тобой что-то не так, а это вы пережили похожий травмирующий опыт, и он оказал на вас влияние, оставил свой отпечаток, — вспоминает в беседе с 59.RU Елена. — «Шередарь» невероятно крутые, что этим занимаются. Мне кажется, еще и этот опыт повлиял на меня в уравновешивании себя в жизни. Пермячка вспоминает, что на реабилитационной смене были дискотеки, занятия по плетению макраме и атмосфера как в детском лагере, но это было даже забавно. — Так получилось, что у нашего отряда был чисто девчачий дом. Мы там устраивали посиделки и много общались. Сам опыт такой женской посиделки — это супертерапевтично, особенно когда у вас каждый вечер как ночевка: вы вместе можете в холле посидеть, на йогу сходить, на мандоле поиграть. Но при этом вы еще шушукаетесь между собой: «А они там за ручку пошли!» И вам будто снова по 14, но уже не 14. Елена говорит, что лагерь «Шередарь» помог ей «допринять себя», и стало гораздо легче жить. — Я в том возрасте считала, что я какая-то сломанная, поломанная из-за того, что мне пришлось пережить. Думала, что этот опыт меня как-то деформировал, что я теперь какая-то не такая, — делится с 59.RU девушка. — Я думала, что мне никогда нельзя становиться матерью, потому что у моих детей гарантированно будет онкология. Этот страх и сейчас присутствует, но это не доказано и не так работает. Я думала, что я недостойна, потому что удивительные, талантливые, более младшие и старшие дети вокруг меня умирали, а я почему-то выжила. Я думала: «На что я трачу свою жизнь? Разве не должна была выжить условная Катя, которая прекрасно рисовала?» Говоря о Кате, Елена имеет в виду соседку по палате в онкоцентре, у которой ампутировали сначала часть ноги, а потом всю ногу. Она вспоминает, что Катя тогда казалась ей очень взрослой. Та девочка не пережила рак и умерла в 13 лет, и Елене было тяжело это пережить. — Это всё очень-очень на меня давило. Спасибо, что у меня была невероятно классный психолог, которая порекомендовала, куда еще можно обратиться, к какому психотерапевту. Какое-то время я пила поддерживающие лекарства, просто потому, что у меня было очень неустойчивое состояние и надо было уже дополнительно как-то помогать. Потом я перестала их пить, потому что стало гораздо лучше. Я сейчас не скачу козликом 24/7, но жизнь стала качественно лучше с тех пор, как я прошла через терапию и принятие этого опыта со мной, — делится с 59.RU Елена. В терапии девушка пробыла примерно с 16 до 19 лет: сначала стандартно ходила к психологу раз в неделю, а потом уже раз в две недели связывалась со специалистом через Zoom. — Это был длинный болезненный путь, и он продолжается и, кажется, продолжится всю жизнь, — рассуждает пермячка. — Сейчас есть вопросы, которые я только сама с собой могу решить, но, кажется, это того стоило. Сейчас Елена проходит чекапы у врача раз в год, чтобы не допустить рецидива. В разговоре с 59.RU она обращает внимание, что химиотерапия бьет не только по раковым клеткам, но и по здоровым органам. После лечения у девушки сильно пострадали зубы и пищеварительная система, но она считает это «разумной и достойной ценой за то, что жива». Собеседница 59.RU добавляет, что всегда проверяет уровень лейкоцитов и гемоглобина, независимо от причины, по которой сдает кровь. — Периодически я становлюсь участницей очень смешной очереди в коридор, где куча бабушек и я — шпион в стане врага — веду разведку! — шутит Елена. — Всё, что нас не убивает, делает нас смешнее. О волонтерстве в «Берегине» и важности реабилитационных мероприятий Уже после окончания лечения Елена стала подопечной фонда «Берегиня», поддерживающего детей с онкозаболеваниями. Ее приглашали на праздники — пообщаться с детьми и их родителями, пройти реабилитационную смену. Елена вспоминает, что принимала участие в мероприятиях фонда, пока ей не исполнилось 18 лет. — Для детей и родителей, которые прямо сейчас проходят лечение, очень важно видеть детей, которые уже вышли в устойчивую ремиссию, прошли через это. В моменте тебе кажется, что это не закончится вообще никогда, а если закончится, то обязательно плохим исходом, — объясняет необходимость мероприятий с детьми в ремиссии наша героиня. — А когда ты видишь достаточное количество детей, которые пережили, и они здоровые, красивые, живут обычную жизнь — это очень впечатляет! После совершеннолетия время от времени девушка заходила в офис «Берегини» пообщаться с руководителем фонда Татьяной Голубаевой или руководителем программы «Маршрут семьи» Еленой Бояршиновой. — Удивительно, сколько детей через них проходит. Но при этом, когда меня видят Таня Голубаева или психолог фонда Эльвина Вячеславовна (имеет в виду Эльвину Иванову. — Прим. ред.), то всегда узнают, и мы можем пообщаться. В фонде волшебная атмосфера, на самом деле, это очень приятно и ценно. И Елена мне предложила попробовать поволонтерить — так я съездила на две смены «Переменки» и на несколько смен «Обнимательных выходных». «Переменка» — это семейная смена детского лагеря для ребят, перенесших онкологию. На ней волонтеры и вожатые играют и общаются с детьми, помогают им пройти социальную реабилитацию после долгой болезни. Елена поясняет: «Обнимательные выходные» — это семейные смены по реабилитации, необходимые и детям, и взрослым, потому что из-за онкозаболевания одного ребенка в семье меняется жизненный уклад не только этого ребенка, но и его родных. Семья от этого сильно страдает, хотя в процессе лечения ребенка об этом мало кто задумывается: всё сосредоточено на одном человеке. «Обнимательные выходные» устроены как мини-смена лагеря на выходные: в пятницу днем или вечером семья заезжает, в воскресенье вечером выезжает, а всё это время проводятся общие семейные программы и развлечения. Елена ездила на «Обнимательные выходные» как мастерица и проводила мастер-класс по носочной кукле — вместе с детьми она делала зверей из носков. А однажды Елена волонтерила в другом проекте «Берегини» — «Арт-выходные» в лагере дневного пребывания в городе для детей, перешедших в ремиссию. Девушка помогала ребятам в возрасте 6–9 лет заново познакомиться с городом: гуляла с ними по Перми и водила по музеям. Она вспоминает, что это было очень весело, хотя шум немного утомлял: дети были довольно громкими. «По восемь часов в день, пусть и с перерывами, ты машешь лопатой» Сразу после школы Елена еще не определилась, кем хочет работать, и поступила на исторический факультет Пермского педагогического университета. Она наобум выбрала себе тему курсовой и научного руководителя; как вспоминает сама девушка, «это было решение необразованного человека». Потом в вузе стали читать курс археологии, и пермячка поняла, что это то, чем она хочет заниматься. — В юные годы я долго хотела стать судмедэкспертом или патологоанатомом, и вся моя семья была в ужасе: «Лена, ты будешь вскрывать трупы!» А я отвечала: «Представляете, как здорово, я буду вскрывать трупы!» — делится с 59.RU Елена. — Но, поскольку с химией в школе у меня не сложилось, я не пошла в эту профессию, но тут тоже есть возможность работать с останками. — Это легендарная женщина в мире археологии, очень классный лектор! — восхищается наша собеседница. — Поскольку у меня были хорошие результаты, Евгения Леонидовна видела, что я очень заинтересована в ее предмете, и предложила на следующий год поехать на археологическую практику с ее экспедицией — поискать артефакты каменного века из эпохи неолита на Чашкинском озере. Поездка длилась три недели: половину времени я плакала, половину была счастлива. Елена уточняет, что плакала от моральной и физической усталости: она поехала с незнакомой группой — студентами Пермского госуниверситета, и это было стрессом. Вдобавок нужно было много копать, а девушка в свои 18 была очень худенькой и слабой. Но испытания раскопками не сломили Елену: младшие научные сотрудники, бывшие на тех раскопках, начали подстегивать девушку съездить еще в одну экспедицию тем летом. — Они говорили: «Ты же археологом хочешь стать? Давай, наверстывай! Посмотришь, как камень и раннее железо копают!» (под «камнем» и «ранним железом» подразумеваются каменный и ранний железный века. — Прим. ред.). И я написала смешное сообщение своему научруку, главе Камской археологической экспедиции Михаилу Львовичу Перескокову, напросилась поехать, — смеется Елена. — Там я написала что-то вроде: «Не сочтите за наглость, я тут подумала, мне скучно, можно я с вами еще поеду?» Михаил Перескоков согласился. Елена неделю побыла дома после своей первой поездки на раскопки и уехала еще на две недели с одногруппниками. Она посмотрела, как археологи выкапывают находки раннего железного века, сама поработала в раскопе, ее научили обводить рисунки в фотошопе для отчетов. И тогда археология затянула Елену окончательно. — Я поняла: я здесь остаюсь, здесь весело и больше хаоса, а такое мне нравится! Свой диплом я писала по керамике раннего железного века, про Мокинское поселение-могильник — это памятник археологии около деревни Мокино, — говорит Елена. — Потом я участвовала в научных конференциях. Мне было очень радостно — и так и продолжается, хотя временами бывает тяжело. Этим летом Елена второй год подряд ездила в Чердынь на Троицкий холм и помогала археологам на раскопках. По словам девушки, археология — это история зачастую про тяжелый физический труд, когда «по восемь часов в день, пусть и с перерывами, ты машешь лопатой». Поэтому поездки на раскопки бывают очень тяжелыми, но радости от них не убавляется. Сейчас Елена Балакирева преподает историю России и основы философии в Пермском колледже искусств и культуры. О планах на юбилей ремиссии Елена старается соблюдать баланс и «жить свою лучшую жизнь», поэтому ее желания мало отличаются от желаний большинства людей. Но и здесь есть исключения. — Я люблю вносить немного упорядоченности в жизнь, поэтому хочу совершить подвиг и обзавестись недвижимостью, — говорит девушка. — Хочу завести свою семью, реализоваться как специалист, защитить кандидатскую. Собираюсь поступать в магистратуру по археологии в следующем учебном 2026/2027 году и надеюсь, что поступлю. Еще очень хочу наконец-то добраться до моря! Раз у меня летом юбилей — 15 лет с наступления ремиссии, — значит, я точно доберусь до моря. В конце концов, я столько этого ждала, надо! Да, пока Елена так и не была на море — как мы писали выше, сначала было лечение, потом запреты, а когда появилась «справка, что всё можно», не было то денег, то времени. Но теперь она собирается осуществить эту мечту. Что еще почитать о победе над раком «У каждого должен быть шанс». Челябинские врачи спасли сибирячку, от которой отказались в Москве;«Видела, как умирали мои знакомые девочки»: воспитатель детсада из Челябинска победила рак крови благодаря сестре-донору;Мама — донор, папа — на СВО. Семья из Челябинска борется за жизнь полуторагодовалой дочки с редким видом рака;«У вас не как у Фриске»: челябинец, узнавший об опухоли мозга после переохлаждения, завел блог о борьбе с раком;«Эта болезнь меня многому научила»: вдохновляющая история подростка, победившего рак четвертой стадии;«Сейчас мне 50, а я симпатичная, цветущая женщина»: рассказ челябинки, которая победила рак;«Биопсию брали прямо в родзале»: челябинка победила рак, о котором узнала сразу после рождения ребенка;«Я всем запретила плакать»: пережившая рак челябинка снимками вдохновляет онкобольных на излечение;«Ты с ума сошла? Никакого бассейна!»: тренер по плаванию из Челябинска рассказала, как победила рак;«Не прощалась ни с кем»: победившая рак челябинка — о том, как не сойти с ума от известия о диагнозе.